Погода прекрасная и бодрящая, а кому не нравится, тот просто плохо одет, а также ему летом жарко, осенью дождливо, а весной смятение вносят совершенно неожиданные перепады температуры. Кстати, обнаружила, что если закрыть окно, то дома не холодно.
Трудно представить более закабаляющую оценку, чем «Молодец, следит за собой». Молодец, если ставит себя в зависимость от взгляда со стороны. Молодец, если сама же и организовывает этот взгляд. Молодец, если скромно считает это своей обязанностью. Сама себе и сыщик, и тюрьма, голая довольная тюрьма, долгая дорога бескайфовая.
Пришла к мнению, что основная разница между демократами и республиканцами – в типа цинизма. Первые полагают, что человеку прав необходимо давать очень много, но поскольку он в массе своей неумен и недалек, то нуждается в грамотном государственном контроле. Вторые уверены, что не дело правительства решать, какие права давать – требуется не ограничивать личную свободу, а права каждый сам за собой закрепляет в битвах с окружающими.
«Править идиотами» vs. «Идиот правит», мне нравится.
Уильям Гибсон, «Все вечеринки завтрашнего дня»:
Лоуэлл любил объяснять — детально и очень долго, — как режим приема «плясуна» поможет ему оптимизировать свое функционирование в мире и не приведет к такой отвратительной штуке, как привыкание. Типа надо просто-напросто знать, как это делать, и когда это делать, и, самое важное, зачем это делать. Мощные вещества вроде этого, доказывал Лоуэлл, существуют вовсе не для того, чтобы подрочить и расслабиться, когда приспичит. «Плясун» создан затем, чтобы ты мог делать дела. Он дает тебе энергию, говорил он, чтобы ты делал дела и, что круче всего, был способен заканчивать их.
Все было правильно, только Лоуэлл под «плясуном» в основном хотел заниматься сексом, но из-за того же «плясуна» не мог кончить.
Владимир Набоков, «Другие берега»:
И высшее для меня наслаждение – вне дьявольского времени, но очень даже внутри божественного пространства – это наудачу выбранный пейзаж, все равно в какой полосе, тундровой или полынной, или даже среди остатков какого-нибудь старого сосняка у железной дороги между мертвыми в этом контексте Олбани и Скенектеди (там у меня летает один из любимейших моих крестников, мой голубой samuelis) – словом, любой уголок земли, где я могу быть в обществе бабочек и кормовых их растений. Вот это – блаженство, и за блаженством этим есть нечто, не совсем поддающееся определению. Это вроде какой-то мгновенной физической пустоты, куда устремляется, чтобы заполнить ее, все, что я люблю в мире. Это вроде мгновенного трепета умиления и благодарности, обращенной, как говорится в американских официальных рекомендациях, to whom it may concern – не знаю, к кому и к чему, – гениальному ли контрапункту человеческой судьбы или благосклонным духам, балующим земного счастливца.
Почувствовала себя сегодня героиней викторианского романа, высказавшись в духе «Ты знаком с таким-то? Он женат на сестре такой-то». От «а они в родстве с такими-то» удержала только привычка укладываться в 160 знаков.
